Царская семья

↑

Когда большевики расстреляли семью Николая II в подвале Ипатьевского дома, они были убеждены, что уничтожить людей означает уничтожить память о них — тела сожгли и обратили в пепел, имена запретили, фотографии изъяли, и семьдесят лет в советских учебниках не было ни слова о том, какими эти люди были на самом деле.

Не вышло.

Семья Николая II — самая известная семья в русской истории, и чем дальше уходит время, тем яснее становится: её помнят, её любят, за неё молятся. Боятся — другие: те, кому выгодна советская ложь, кому невыносима мысль о покаянии, кто до сих пор оправдывает убийство, — боятся правды, которую она несёт, и покаяния, к которому зовёт, боятся того, что образ её не тускнеет, а год от года светлеет, — потому что мученики с незапятнанной совестью страшнее любого живого обвинителя, иначе зачем столько лжи, не прекращающейся вот уже больше ста лет?

«Холодная немка», «слабый отец», «избалованные княжны», «мистик-безумец и его больная жена» — эти ярлыки клеили при жизни и клеят до сих пор, потому что правда о них страшнее любого обвинения.

А правда в том, что жертвенная любовь была для этой семьи не словом, а ежедневным трудом: отец каждый вечер откладывал государственные донесения и читал детям вслух — дочери вязали, пока слушали, — и так было в Царском Селе, и в тобольской ссылке, и в Екатеринбурге, до самых последних дней; мать стояла в операционной рядом с хирургом, держала за руку тех, кому резали живое, подавала инструменты и уносила то, от чего другие падали в обморок, — и считала это не тяжёлым долгом, а счастьем быть рядом; старшая дочь Ольга в заточении, зная, что выхода нет, писала стихи с единственной молитвой — «вдохни в уста Твоих рабов нечеловеческие силы молиться кротко за врагов»; а тринадцатилетний сын, которого несли на руках, потому что от боли он не мог ступить ни шагу, думал не о себе — он говорил носильщику: «Потерпи ещё немного, скоро будет легче».

А ещё — тот же мальчик, выйдя к насмехающимся пьяным матросам, посмотрел на них тихо и прямо, спросил: «Как же вы теперь заживёте?» — и когда они растерялись, улыбнулся и сказал: «Христос Воскресе, братцы!» Здоровые мужики с ружьями вытянулись во весь рост и дружно ответили: «Воистину Воскресе!»

Это не парадные жизнеописания — это живые люди, которые выбирали любовь тогда, когда всё вокруг требовало ненависти, которые молились за убийц и умерли вместе так же, как вместе жили.

Царская семья не вписывалась ни в один образ, который для неё придумали враги: слишком тихие для тиранов, слишком живые для символов, слишком любящие для политиков, слишком верующие для дворца и слишком простые для трона. Двор не понимал Александру, потому что она не любила балов и предпочитала им госпиталь; революционеры ненавидели Николая, потому что он не вёл себя как деспот, которого они придумали; советские историки боялись детей, потому что мученики с человеческим лицом опаснее любого политического аргумента.

Сам Государь знал о своей судьбе и принял её: «Я родился в день Иова Многострадального, и мне предназначено страдать. Быть может, нужна искупительная жертва, чтобы спасти Россию. Я буду этой жертвой. Да свершится воля Господня!» Его сравнивают с ветхозаветным Авраамом, который был готов принести в жертву единственного сына, — но Царь-мученик принёс в жертву не одного, а пятерых детей, любимую супругу и себя, и все они, осознавая происходящее, добровольно и кротко шли на крест за Россию.

Если бы эти дети воспитывались в балах, праздности и увеселениях — разве пошли бы они за отцом и Царём на Голгофу? Старшие дочери точно знали, чем всё закончится — и никто из них не предал ни отца, ни Царя, ни Родину.

За двадцать три года совместной жизни не осталось ни одного свидетельства размолвки, охлаждения или измены — только тысячи писем, и в каждом живой голос любви, совсем не казённой и не парадной: «Наша любовь никогда не бывает настолько сильной, как в дни страданий и горя, когда раскрываются все её скрытые богатства», — писала Александра мужу. Пятеро детей, воспитанных в вере, простоте и труде, без тени высокомерия и без следа избалованности. Семья, которая взяла с собой в подвал иконы — и не прокляла никого.

Царь Николай, как глава семьи, воспитал себя и свою семью так, что все остались верными Богу, Царю и Родине до самого последнего мученического вздоха. Это и есть любовь. Царская семья была взята из земной жизни в один день и час — и в этом можно увидеть милость Господа к Своим угодникам, как бы награду за их безграничную взаимную любовь, крепко связавшую всех в одно нераздельное целое.

МЫ УВИДИМ СЕМЬЮ, КОТОРУЮ РОССИЯ НЕ ЗАСЛУЖИВАЛА — И КОТОРУЮ УБИЛА. И КОТОРАЯ ВСЁ РАВНО ЗА НАС МОЛИТСЯ.

Любовь на всю жизнь

Николаю было шестнадцать лет, когда он впервые увидел принцессу Алису Гессенскую на свадьбе в Петербурге. Он сделал выбор тогда — и не изменил ему за десять лет ожидания. Родители противились, двор не одобрял, Алиса поначалу отказывалась сама — не решалась оставить лютеранскую веру. Он ждал.

«Моя мечта — когда-нибудь жениться на Аликс Г. Я люблю её давно, но особенно глубоко и сильно с 1889 года… Я долго противился своему чувству, стараясь обмануть себя невозможностью осуществления моей заветной мечты.»

— Из дневника Императора Николая II

Алиса не отказывала из холодности — она отказывала из совести. Принять православие значило оставить лютеранскую веру, в которой выросла, которую считала своей. Для неё это был не формальный переход, а вопрос духовной честности. Пять лет она не могла его разрешить.

Единственным человеком, который понимал обоих и осторожно держал между ними нить, была её старшая сестра Элла — уже принявшая православие и ставшая Великой Княгиней Елизаветой Феодоровной. Элла писала Николаю:

«Любовь её так же глубока и сильна, как и раньше, но она не может решиться переменить религию. Ей кажется, что она делает что-то неправильное. Со всей своей любовью к сестре я пыталась убедить её, что она не может поступить иначе, нежели любить эту религию, которая является истинно верной, единственной, которая осталась неиспорченной в течение столетий. Мы только можем молить Бога помочь ей встать на путь истинный.»

— Великая Княгиня Елизавета Феодоровна, из письма Николаю, 1890

«Если у вас есть вера в Него и друг в друга — всё пойдёт хорошо.»

— Великая Княгиня Елизавета Феодоровна, из письма Николаю, 1889

Весной 1894 года, когда отец умирал, Николай наконец получил родительское благословение. В апреле состоялась помолвка. Алиса приняла православие и стала Александрой Феодоровной. 14 ноября 1894 года — венчание, через двадцать дней после похорон Александра III. Скорбь и радость — в один год.

Они прожили вместе двадцать три года. За всё это время не было ни единого свидетельства размолвки, охлаждения, неверности. Их переписка — тысячи писем — это редчайший документ о том, что такое настоящий брак.

«С беззаветной преданностью к тебе я останусь навсегда. Мои самые горячие желания и молитвы — это сделать тебя счастливым. Истинная любовь — дар Божий. С каждым днём она становится всё сильнее, глубже, полнее и чище.»

— Императрица Александра Феодоровна, из письма Государю

«Каждый день, что проходит, я благословляю Господа и благодарю Его от глубины души за то счастье, каким Он меня наградил! Большего или лучшего благополучия на этой земле человек не вправе желать. Моя любовь и почитание к дорогой Аликс растёт постоянно!»

— Из дневника Императора Николая II, 24 ноября 1894 года

Старец Николай Гурьянов, глядя на их переписку, говорил:

«Какая открытость и честность! Ни одной мысли не таили друг от друга! Взаимная духовная чистота и близость… Господь благословил их святыми чувствами: истинная Любовь — это дар Божий Небесный… Страдая, они молились и любили.»

— Старец Николай Гурьянов

Александра Феодоровна

Лили Ден, подруга Государыни, знавшая её без церемоний и без парада, написала о ней просто: «Она первой чувствовала боль другого человека — ещё прежде, чем тот успевал о ней сказать. Это был её природный дар и её крест — принимать в себя чужое страдание, как будто оно её собственное.»

Двор этого не знал. Двор видел Императрицу, которая молчала на балах, держалась в стороне от салонных разговоров, рано уходила с приёмов. И вынес приговор: холодная, чужая, немка. А она просто не умела быть лёгкой там, где другим всё давалось легко. Она была человеком глубины — а глубина требует тишины.

Мать

За каждым из пятерых детей она вела особый дневник — записывала, чем болел, как рос, что сказал, что читал, над чем смеялся. Не для истории. Для себя, потому что каждый из них был для неё целым миром, и она боялась упустить хоть что-нибудь.

Когда Алексий впадал в кризис — а это случалось внезапно, и однажды чуть не закончилось смертью — она не отходила от него сутками. Не потому что так велел долг матери. Потому что не могла. Пьер Жильяр, учитель Цесаревича, живший с семьёй рядом годами, писал:

«Страдания Алексея Николаевича были для Государыни страданиями вдвойне — она переживала не только как мать, видящая боль ребёнка, но и как человек, чувствующий свою вину: болезнь передалась через неё. Эта мысль не оставляла её никогда. И она несла это — без жалоб, без слёз на людях, только молитвой.»

— Пьер Жильяр, «Тринадцать лет при Русском дворе»

Своих дочерей она учила сама — не только наукам, но и тому, чему во дворцах обычно не учат: шить, штопать, ухаживать за больными, не брезговать трудным и тяжёлым. Когда началась война — старшие дочери вышли в операционную не потому что так было принято, а потому что мать взяла их за руку и пошла первой.

Жена

В самые тёмные политические годы — когда двор плёл интриги, министры противоречили друг другу, газеты поливали грязью и казалось, что Государь стоит один против всего света — рядом с ним была она.

Она не давала ему согнуться. Когда он сомневался — верила за двоих. Когда уставал — напоминала, что он помазанник, что это не его личная ноша, а Божье поручение, что отступить значит предать не себя, а Россию. Те, кто называл её «безрассудной», судили по слухам. Те, кто знал её изнутри, видели: женщину, которая понимала своего мужа точнее, чем все его советники вместе взятые, и любила его слишком честно, чтобы говорить ему то, что он хотел услышать.

Пока Государь находился в Ставке, она несла дом в одиночку: воспитание пятерых детей, управление десятками госпиталей, тысячи решений каждый день — и всё это с хроническим больным сердцем и болями в спине, которые не отпускали её годами. Этого она ему почти не писала. Не хотела тревожить. Писала о детях, о России, о молитве — и о том, что ждёт его.

Государь, видя это, сам обратился к ней за помощью — не как к жене, а как к соратнику, которому доверяет больше, чем любому министру:

«Будь моими глазами и ушами в столице, пока я должен оставаться здесь. На тебе лежит сохранение мира и согласия между министрами — этим ты оказываешь большую услугу и мне, и стране.»

— Николай II, из письма Александре Феодоровне

Она отвечала с той же прямотой, с какой умела говорить только с ним. Сестре Виктории о своих болезнях писала иначе — без жалоб, но честно:

«Ты не думай, что моя болезнь угнетает меня саму. Мне всё равно, вот только мои дорогие и родные страдают из-за меня, да иногда не могу выполнять свои обязанности. Но если Бог посылает мне этот крест, его надо нести. Мне досталось столько счастья, что я охотно отдала бы за него все удовольствия — они так мало значат для меня, а моя семейная жизнь так идеальна, что сполна возмещает всё, в чём я не могу принять участия.»

— Александра Феодоровна, из письма сестре Виктории

Он был единственным человеком, которому она говорила всё. И она для него — тоже. В их переписке не было тем, которые обходили стороной: ни страхи, ни сомнения, ни государственные тревоги, ни детские болезни. Они были друг для друга исповедниками.

«Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на борьбу и ссоры — особенно в священном кругу семьи.»

— Императрица Александра Феодоровна

«Будь твёрд, мой любимый. Господь поставил тебя туда, где ты стоишь. Он не оставляет тех, кто держится в Нём. Я верю в тебя — не потому что ты Царь, а потому что знаю, какое у тебя сердце.»

— Императрица Александра Феодоровна, из письма Государю, 1916

Вера

В 1903 году Государыня настояла на прославлении преподобного Серафима Саровского — вопреки колебаниям Синода, вопреки тем, кто считал канонизацию «преждевременной». Николай II сказал твёрдо: «Я этого желаю» — и дело было решено. За этой твёрдостью стояла она.

В июле Царская семья приехала в Саров. Сотни тысяч богомольцев пришли пешком с разных концов России. Торжества длились несколько дней. Александра молилась у источника преподобного Серафима — долго, ночью, почти в одиночестве. Она просила о сыне: у них было четыре дочери, и тревога о наследнике жила в ней давно.

В Дивеево Царскую семью принимала блаженная Паша Саровская — старица, которую народ почитал как провидицу. С Государем она говорила наедине. Что именно — осталось между ними. Но те, кто был рядом, рассказывали: Государь вышел из кельи со слезами.

В августе 1904 года — через год после Сарова — родился Алексий. Александра до конца жизни верила, что это ответ Серафима на её ночную молитву у источника.

Её молитвенники сохранились — испещрённые собственными пометками на полях, с возвращениями к одним и тем же строкам снова и снова. Она не просто читала молитвы — она с ними жила.

После 1905 года её духовником стал архимандрит Феофан (Быстров), инспектор Санкт-Петербургской Духовной академии — человек строгой, глубокой веры. Под его руководством Александра читала святых отцов в русских переводах: Ефрема Сирина, Макария Великого, Иоанна Лествичника, Исаака Сирина, Симеона Нового Богослова — и выписывала избранные места в духовный дневник. Это была не внешняя набожность, которую ей приписывали враги. Это был многолетний серьёзный труд.

Осенью 1916 года, в самое тяжёлое политическое время, она писала фрейлине графине Гендриковой:

«Если бы мы могли всегда соблюдать наше душевное равновесие — мы были бы совершенны. Это одна из самых трудных вещей. Нужно подавлять вспышки гнева. Нужно усердно работать, чтобы стать совершенным. Имейте мужество и молитесь, как нас учили. Зло всегда пытается нас победить и тревожит нас в те времена, когда мы падаем духом. Жизнь — вечная борьба, и всемогущий Бог поможет нам победить, если мы будем смиренны перед Ним и подчиним себя Его воле.»

— Александра Феодоровна, из письма графине Гендриковой, 22 октября 1916

Из её собственных записей:

«Чем труднее крест — тем ближе Бог. Я это знаю не из книг. Я это выстрадала.»

— Из духовного дневника Императрицы Александры Феодоровны

«Господи, дай мне принимать всё — радость и скорбь — из Твоих рук. И ни разу не усомниться, что Ты рядом.»

— Из молитв Императрицы Александры Феодоровны

Уклад — простота и вера

Царская семья жила в роскошном дворце — и совершенно по-спартански внутри него. Это был сознательный выбор, который они объясняли просто: дети должны знать, что такое труд, холод и молитва — прежде чем узнают, что такое власть.

Распорядок дня

День начинался в семь-восемь утра — одинаково для всех. Подъём, холодное обливание, утренние молитвы. Завтрак: каша, яйца, чай, хлеб. До обеда — уроки по расписанию, которое Государыня составляла лично: русский, французский, английский языки, история, география, арифметика, Закон Божий. Учителя менялись, требования оставались высокими. После обеда — обязательно на воздух, в любую погоду. Государь брал детей на велосипедные прогулки наперегонки, летом — байдарки, теннис, сбор грибов, купание в море или в пруду. Зимой — коньки, горки, постройка снежных крепостей, в которых Государь участвовал с явным удовольствием.

Карманные деньги у детей были небольшими и строго учитывались — каждый ребёнок вёл собственную книжку расходов. Хотели новую книгу или что-то особенное — копили. Государыня следила, чтобы дети понимали: вещи имеют цену.

Церковь — сердцевина уклада

Любимый храм семьи — Феодоровский государев собор в Царском Селе, построенный в стиле XVI века, тёмный, намоленный, с живым огнём лампад. Сюда они ходили пешком из дворца, без излишней торжественности. Государыня приходила сюда и одна, без свиты — просто стоять перед иконами. Перед чудотворной Феодоровской иконой Богородицы — особо чтимой — она молилась подолгу, и охрана знала: не беспокоить.

Каждое воскресенье и в двунадесятые праздники — Литургия всей семьёй. Посты соблюдались строго. Дети исповедовались и причащались с раннего возраста — не по принуждению, а как само собой разумеющееся. Молитва утром и вечером была не расписанием — воздухом.

Вечер — вместе

Вечером семья собиралась обязательно — это было правилом, которое не нарушалось ни государственными делами, ни усталостью. Государь читал вслух: Жюль Верн, Майн Рид, Гоголь, русские сказки, книги о путешествиях. Дочери вязали или шили, пока слушали. Иногда играли в безик — любимую карточную игру, в которой Государь неизменно проигрывал детям с видимым удовольствием.

Случались и домашние спектакли. Дети сами придумывали сюжет, шили костюмы из того, что найдётся, и разыгрывали перед родителями целые пьесы. Государыня смеялась — что бывало нечасто на публике, но дома — часто.

Государь вёл дневник ежедневно, не пропуская ни дня. И имя каждого ребёнка в нём звучало с живой теплотой: как Мария упала с велосипеда и хохотала, как Анастасия снова что-то учудила, как Алексий сегодня почти не кашлял — и это было праздником.

Лето на «Штандарте»

Каждое лето Царская семья уходила в плавание на яхте «Штандарт» — по финским шхерам и вдоль балтийских берегов. Это были, по единодушному свидетельству всех, кто бывал рядом, самые счастливые недели года.

На борту не было никакой придворной жизни. Дети подружились с матросами, знали их по именам, лазали по снастям. Государь выходил на берег с удочкой или просто бродил по сосновому лесу. Великие Княжны и офицеры яхты играли в теннис прямо на верхней палубе. Александра сидела в шезлонге с книгой и смотрела, как дети плещутся в холодной балтийской воде — и на её лице было то редкое выражение покоя, которое знали только близкие.

Анна Вырубова, часто бывавшая на борту, писала: когда яхта шла по шхерам и вся семья собиралась на палубе, Государь был совершенно другим человеком — не Императором с государственными бумагами, а просто отцом, который смеётся с детьми над какой-то выдумкой Анастасии.

Перед уходом со «Штандарта» в Кронштадт Государыня вызвала одного из офицеров и, как вспоминал он, «как-то застенчиво» сказала: «Вот, мы уедем скоро. Возьмите это от Нас на память. Я выбрала это для Вас по цвету Ваших глаз и волос». В маленькой красной коробочке с золотым орлом лежали запонки Фаберже с бриллиантами. «Поклонитесь Вашей маме и оставайтесь таким же хорошим, какой Вы теперь», — добавила она. «Я вышел от Неё совсем растроганный и со слезами на глазах», — написал офицер.

На борту «Штандарта» служил и Климентий Нагорный — крестьянин Киевской губернии, «дядька» Цесаревича Алексия. Когда семью арестовали, Нагорный мог остаться в Петрограде. Предыдущий «дядька» так и поступил — сбежал с революционными матросами. Климентий добровольно пошёл в ссылку. Он знал, что, подписывая расписку о своём решении, подписывает, по сути, собственный смертный приговор. Его расстреляли одним из первых — за то, что не мог сдержать возмущения, когда охранники воровали золотую цепочку с образками у больного Алексия. Идя к месту казни, он держался мужественно и ободрял других.

Ливадия — Крым

Весной и осенью — Крым, Ливадия. Белый дворец над морем, горы в снегу вдали, миндаль, кипарисы, запах цветущих садов. Государь поднимался в горы пешком каждый день, в любую погоду. Дети пропадали на воздухе с утра до вечера.

Пасху семья любила встречать именно здесь — крымская весна делала её ни с чем не сравнимой. Ночное богослужение, запах ладана и цветов, потом пасхальный стол, накрытый в саду. В течение трёх пасхальных дней Государь христосовался со всеми — с командой яхты, охраной, школьниками из Ялты. За три дня — до десяти тысяч человек. Государыня и дочери раздавали детям куличи и крашеные яйца прямо из рук, и маленькие ялтинские школьники потом рассказывали об этом всю жизнь.

«В светлое Христово Воскресение в продолжение двух часов Их Величества христосовались — Государь с нижними чинами охраны, полиции, конвоя, команды яхты «Штандарт». Императрица — с детьми местных школ.»

— Анна Вырубова, из воспоминаний

Фотография и кино

Государь был страстным любителем фотографии — с конца 1890-х годов у него было несколько фотоаппаратов, он сам проявлял снимки в домашней лаборатории. Семья снималась постоянно: на прогулках, на яхте, в Крыму, в Ставке, в ссылке. Благодаря этому от царской семьи сохранились тысячи живых, непарадных фотографий — каких нет ни у одной другой королевской семьи той эпохи. Не официальные портреты — а смеющиеся дети, мокрые после купания, играющие в снегу, читающие книги, дурачащиеся на палубе.

В Царском Селе был устроен домашний кинематограф. По вечерам семья смотрела документальные хроники и игровые картины — это было одним из немногих светских развлечений, которое не казалось Государыне пустым.

ОТМА — четыре сестры

Четыре Великие Княжны придумали себе коллективное имя — ОТМА: по первым буквам имён Ольга, Татиана, Мария, Анастасия. Жили парами: Ольга с Татианой, Мария с Анастасией. Делили комнаты, вели общий дневник, подписывали письма вместе. Держались друг за друга всю жизнь — и до последнего часа.

Ольга (1895–1918)

Старшая. Задумчивая, серьёзная, с литературным даром — вела дневник, писала стихи. Характером больше всех походила на отца: та же внутренняя глубина, та же тихая сила, то же сострадание к людям.

Когда в 1914 году при дворе заговорили о возможном её обручении с румынским принцем Карлом, Ольге было восемнадцать лет. Министры считали этот союз политически выгодным. Семья, казалось, не была против. Ольга пришла к своему учителю Пьеру Жильяру и сказала прямо: «Если я этого не захочу, этого не будет. Папа обещал мне не принуждать меня... а я не хочу покидать Россию». Жильяр возразил, что она сможет возвращаться. Ольга ответила: «Несмотря на всё, я буду чужой в моей стране, а я русская и хочу остаться русской!»

Брака не было.

В годы Первой мировой стала хирургической сестрой милосердия — ассистировала при операциях, перевязывала раненых. Писала в дневнике:

«Мне так жаль бедных раненых. Они так страдают, а мы можем так мало им помочь.»

— Великая Княжна Ольга Николаевна, из дневника

В заточении не переставала сочинять стихи — о вере, о прощении, о Боге. Одно из последних её стихотворений заканчивается словами:

«И у преддверия могилы
Вдохни в уста Твоих рабов
Нечеловеческие силы
Молиться кротко за врагов.»

— Великая Княжна Ольга Николаевна. Написано в заточении, 1917 год

Татиана (1897–1918)

«Хозяйка» среди сестёр. Самая организованная, практичная, дисциплинированная — в этом она была похожа на мать. Красивая внешне и сильная духом, она была негласным старшим ребёнком, когда родители отсутствовали.

Во время войны возглавляла Татьянинский комитет — масштабную благотворительную организацию помощи беженцам. Сотни тысяч людей, вынужденно покинувших родные места, получили помощь через этот комитет. Параллельно — госпиталь, операционная, раненые. Они называли её просто «сестра Татиана» — без титула, по-человечески.

Мария (1899–1918)

Самая тёплая и простая из всех. С ней солдаты говорили часами — она умела слушать, не чуждалась никого, не показывала ни тени высокомерия. По возрасту не могла быть хирургической сестрой, как старшие, и очень переживала об этом. Ездила в госпиталь с Анастасией — шила одежду для раненых, читала им вслух, писала письма за тех, кто сам не умел.

Отдавала карманные деньги всякому, кто нуждался. Боялась, что после смерти окажется в аду — «потому что я совсем не умею молиться, только думаю о солдатах». Это и было её молитвой.

Анастасия (1901–1918)

Младшая из сестёр — неиссякаемый источник радости. Острая на язык, неистощимая на выдумки, мастерица представлений. В госпитальных палатах разыгрывала сценки и рисовала смешные картинки — раненые говорили: когда приходит Анастасия, боль куда-то уходит.

Учитель Пьер Жильяр писал: она могла рассмешить даже самого мрачного человека — не пошлостью, а искренней, солнечной радостью. Даже в заточении, когда всем было тяжело, она смешила семью — чтобы те не отчаивались.

Цесаревич Алексий (1904–1918)

Наследник и любимец всей семьи. Учитель Пьер Жильяр вспоминал:

«Алексей Николаевич был центром этой тесно сплочённой семьи, на нём сосредотачивались все привязанности, все надежды. Когда он был здоров, весь дворец казался как бы преображённым — это был луч солнца, освещавший и вещи, и окружающих.»

— Пьер Жильяр, воспитатель Цесаревича, из мемуаров

С рождения он страдал гемофилией — наследственным заболеванием, при котором кровь не свёртывается. Каждый ушиб — мучительные внутренние кровоизлияния, боль, которую взрослые с трудом вынесли бы. Мать не спала ночами у его постели. Отец уходил в другую комнату и плакал — чтобы сын не видел.

Сам Алексий старался не жаловаться.

«У него была большая живость ума и много вдумчивости. Он поражал иногда вопросами выше своего возраста, которые свидетельствовали о деликатной и чуткой душе.»

— Пьер Жильяр, из мемуаров

Государь брал его на фронт в Ставку — чтобы знал, что такое война и что такое простой солдат. Алексий обходил казармы, разговаривал с людьми, запоминал имена. Просил отца: можно, он будет есть солдатскую кашу, а не то, что готовят для Государя?

«Мне не нужен блеск. Мне нужна Россия.»

— Цесаревич Алексий Николаевич

Когда его несли на руках — потому что идти не мог от боли — он просил носильщика: «Ещё немного потерпи, скоро будет легче.» Жалел того, кто его нёс.

Он был убит в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. Ему было 13 лет и 11 месяцев.

Семья в годы войны

С началом Первой мировой войны Государыня открыла под своим попечением 80 госпиталей только в Петроградском округе, оборудовала санитарные поезда. Она сама вместе со старшими дочерьми Ольгой и Татианой прошла обучение сестринскому делу — и ассистировала при операциях.

Анна Вырубова вспоминала: «Государыня, как каждая операционная сестра, подавала стерилизованные инструменты, вату и бинты, уносила ампутированные ноги и руки, перевязывала гангренные раны».

Это не было парадной благотворительностью. Это был настоящий, тяжёлый труд. Каждый день — кровь, гной, боль, смерть рядом. Они шли туда не за наградами. Они шли — потому что не могли иначе.

«Так хочется согреть и поддержать этих храбрецов и заменить им их близких. Слава Богу за то, что мы имеем возможность принести некоторое облегчение страждущим.»

— Императрица Александра Феодоровна, из письма о работе в лазарете

Капитан Апрелев вспоминал, как однажды встретил Государыню в госпитале: она сидела у кровати умирающего офицера, держала его за руку и тихо читала псалмы. Никакой свиты. Никакой торжественности. Просто женщина, которая умела быть рядом.

В заточении — до конца

Арест семьи последовал за отречением — 8 марта 1917 года они оказались под стражей в Царском Селе. Пятеро детей, Государь и Государыня — вместе. Именно это было главным: они были вместе.

Август 1917 — этапирование в Тобольск. Холодная Сибирь, маленький дом, ограниченное пространство. И снова: молитва, чтение вслух, уроки, рукоделие, небольшие домашние спектакли.

Государь колол дрова. Дочери шили, вышивали, вязали. Алексий мастерил поделки. Государыня молилась и писала письма. Учитель Жильяр продолжал занятия.

Баронесса София Буксгевден, одна из немногих, кого пустили в заточение, писала:

«Семья держалась с поразительным достоинством. Никаких жалоб, никакого уныния. Молитва — центр дня. Государь читал детям вслух по вечерам, как всегда. Они старались жить нормально — насколько это было возможно.»

— Баронесса София Буксгевден, из воспоминаний

Май 1918 — перевод в Екатеринбург. Дом Ипатьева. Охранники грубее. Пространство меньше. Выходов почти нет. И — та же тихая стойкость.

Они знали, что выхода нет. Государыня и дочери зашили в корсеты бриллианты — не для богатства, а как последнее средство, если придётся бежать. Бежать не дали.

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года их разбудили и сказали спуститься в подвал — якобы для безопасности, пока не утихнет стрельба снаружи. Они оделись, взяли подушки и иконы — и спустились. Государыня попросила принести стулья — для неё и для больного Алексия. Принесли.

Вошли убийцы.

ОНИ УМЕРЛИ ВМЕСТЕ — КАК ЖИЛИ. СЕМЬЁЙ.

Письма и последние слова

Из писем, написанных в заточении, — голос людей, которые не сломались.

Государыня писала подруге Анне Вырубовой:

«Душа у меня ничуть не болит. Просто тело иногда устаёт. Но я знаю: Господь не оставляет. Молимся. Читаем. Живём.»

— Императрица Александра Феодоровна, из письма в заточении

Ольга писала из Тобольска:

«Отец просит передать всем тем, кто ему остался предан, и тем, на кого они могут иметь влияние, чтобы они не мстили за него — так как он всех простил и за всех молится, и чтобы помнили, что то зло, которое сейчас в мире, будет ещё сильнее, но что не зло победит зло, а только любовь.»

— Великая Княжна Ольга Николаевна, из письма. Тобольск, 1918

В комнате Государыни в доме Ипатьева нашли надпись, сделанную её рукой — строфу из Шиллера, которая была её любимой с юности:

«Lernt leiden ohne zu klagen» — «Учись страдать без жалоб.»

— Надпись рукой Императрицы Александры Феодоровны. Дом Ипатьева, 1918

На стене той же комнаты — четыре цифры: 1918. И кабалистический знак, который следователь Соколов идентифицировал как знак конца, смерти. Убийцы оставили его. Семья оставила слова о любви и молитве.

В 2000 году Русская Православная Церковь прославила всю семью в лике святых — как Царственных Страстотерпцев. Это значит: они прошли путь страданий с верой, без ненависти, без отречения от Христа.

Старец Николай Гурьянов говорил о них так:

«Государь вымолил народу русскому помилование. Царственный Мученик Своими страданиями спас нас. Если бы не муки Царя, России бы не было! Святые Царь и Царица ушли незапятнанными. Их мантии ослепительно белые, без чёрных пятен.»

— Старец Николай Гурьянов